ЮЛИЯ КИСЕЛЕВА

Чтобы снять документальный фильм «В поисках сенсорной депривации», режиссеру Юлии Киселевой пришлось целый год «штурмовать» закрытый институт, повторить смелый эксперимент 70-х и найти утраченную киноленту, которая стала последней, показанной с пленки в легендарном Доме кино. Но это только начало истории.

— Наш проект — это история о том, как мы искали фильм «Строгая сенсорная депривация» режиссёра Татьяны Чевиковой, снятый в конце 70-х годов. Мы искали режиссёра, нашли эту картину и даже организовали её показ в Белом зале Дома кино 19 января 2025 года (кстати, это была последняя неделя работы Дома). Собственно, об этом наша история, и она рассказывается в фильме. Так как фильм Татьяны Чевиковой — игровой, мы решили этот эксперимент повторить, но снять его уже документально: реально воспроизвести, как бы этот эксперимент выглядел сегодня, и как в нём чувствуют себя испытуемые. Именно на съёмки этого эксперимента и ушёл грант, который мы выиграли на питчинге фестиваля «Неизвестная Россия». Благодаря этому гранту мы смогли оплатить половину стоимости эксперимента, а это, безусловно, одна из важнейших частей фильма. Без неё, я думаю, фильм не был бы таким, каким он получился в итоге.

— Мы провели эксперимент: погрузили в частичную сенсорную депривацию четырёх испытуемых. Она была не совсем полной, потому что полная депривация обошлась бы нам не в 500 тысяч, а в 5 миллионов, если не больше. Мы погрузили их в иммерсионные ванны, которые моделируют состояние невесомости, выключили свет, надели на них чёрные повязки для сна и беруши — то есть они были практически без звуков. Мы погружали людей всего на 2,5 часа, это не так долго, но всё проходило под присмотром сотрудников, психиатров.

— Начнём с того, что съёмку в Институте медико-биологических проблем (ИМБП) мы согласовывали целый год. Раньше он был закрытым, сейчас, конечно, более открытый, но всё равно есть проблема коммуникации кинематографистов с научным сообществом. Нужно объяснить, зачем тебе это надо, доказать, что ты не снимешь «жёлтую» статью или плохое кино. Нам, кстати, помог случай. Начальник пресс-службы ИМБП оказался в жюри фестиваля «Мир знаний» как раз тогда, когда мы получили там гран-при за наш прошлый фильм «Чувственный контакт». Он посмотрел наш фильм и увидел, что мы работаем хорошо. И только после этого он подошёл и сказал: «Хорошо, давайте, что вы хотели? Я организую вам встречу с нашими руководителями». Буквально победа на «Мире знаний» открыла нам дорогу в ИМБП. Но и после этого потребовалась куча времени на согласования. Ну и, конечно, вечный вопрос бюджета. Здесь нам очень помогла поддержка фестиваля. Мы искали деньги не только в Минкульте, но и на питчингах, и гильдия «Рубежи науки» немного помогла. Проблема поиска бюджета знакома всем, даже не хочется лишний раз об этом говорить — мы всё время ограничены в средствах и постоянно вынуждены что-то изобретать.

— Дело в том, что мы снимали без сценария. Это, наверное, единственный такой проект в моей практике. Мы запустились за свой счёт (естественно, потому что без сценария деньги не получить, а сценария быть не могло). Когда мы начали искать фильм и поняли, что это классная история, мы стали снимать интервью с людьми, которые видели эту картину и знали Татьяну Чевикову. Мы не знали ничего, даже, кто был оператором. А оператором, как оказалось, был великий Сергей Астахов — это был поворот, который мы не могли спрогнозировать. Сергей очень тепло отнёсся к нашей задумке, и именно у него мы нашли копию фильма Чевиковой на киноплёнке — мы делали его показ в Доме кино, потому что там ещё были плёночные проекторы, они уже стояли в пыли и были готовы к переезду, но ради показа с них протёрли пыль.

— И это тоже невозможно было спрогнозировать. У нас было ответвление: когда я искала информацию о Татьяне Чевиковой, я наткнулась на странную историю — её учителя Семёна Липовича Райтбурта, великого советского режиссёра научно-популярного кино, забыли похоронить. Его кремировали, и прах восемь месяцев никто не забирал. Он чуть не попал в урну с невостребованными прахами. Но общество некрополистов забило тревогу, нашли родственников, и его подхоронили в могилу дочери. Эту могилу найти непросто, мы стали её искать, я переписывалась с некрополистами, в итоге мы её нашли. Там даже памятника нет, стоит простая чёрная железная табличка, какие ставят безымянным. На ней написано: Райтбурт С. Л. и дата смерти. Даты рождения нет. Меня это потрясло, ведь он реально великий кинематографист! Но это не вошло в фильм, мы поняли, что эта линия лишняя. Что получилось лучше? Не знаю. Так как у меня не было образа будущего результата, мы не знали, что должно получиться. Получилось то, что получилось, и, мне кажется, довольно симпатично. У меня сложно с монтажом, он менялся. Сейчас мы вроде пришли к какому-то результату, но ещё не отдали на постпродакшн. Может быть, что-то ещё поменяется.

— У нас были некие стилистические, художественные приёмы. Например, все интервью мы снимали в кинозалах. Первая 10-минутная часть фильма — чёрно-белая. Единственное, что нам не удалось... Я вообще люблю снимать художественно, у нас часто бывают экспликации, мы работаем с художником. Здесь же мы долго думали, как снимать эксперимент, но в итоге поняли, что вариантов нет. Мы работаем с тем, что есть: с двумя иммерсионными кроватями в ИМБП. Мы не можем взять другую локацию, ничего не можем изменить. Можем только поставить свет, но, когда человек в депривации, он в темноте. Единственное, что мы сделали, — повесили микрофоны. Я рада, что мы это сделали. Хотя, казалось бы, зачем? Человек наедине с собой. Но я надеялась, что они будут что-то говорить. И действительно, один из четырёх испытуемых говорил, и его монолог частично вошёл в фильм. Это тоже было то, что мы могли предполагать, но не знали наверняка. У нас научно-популярный фильм, но сделан он методом документалистики. А док всегда даёт неожиданности: что будет на выходе, мы не знаем.

— Каждый раз, когда спрашивают, как фильм повлиял на мою жизнь, я теряюсь. Фильм снимается в среднем два года. И эти два года я не только фильм снимаю, я ещё и живу, и что-то на меня влияет. Отделить влияние конкретного фильма от влияния жизни в целом довольно сложно. Поэтому я не знаю, как честно ответить на этот вопрос. Что мы о себе нового узнали? Не знаю. Может, это какие-то общеобразовательные наблюдения. У меня, например, возникла мысль, что состояние, которое человек испытывает во время депривации, немножко похоже на состояние умирания и на то состояние, которого пытаются достичь тибетские монахи. Мы проводили много параллелей. Я немного изучала эту тему, мы даже хотели снимать кино про тибетских монахов. Мы эту идею не оставили, просто она очень дорогая и сложная в постановке. Это, скорее, из разряда познавательных вещей: не то, чтобы я прямо про себя что-то узнала, просто я что-то узнала. Как в любом фильме, когда погружаешься в тему, узнаёшь много новой информации. Можешь лишний раз о чём-то задуматься, о чём-то философском.

— Я думаю, что это именно фестивальная история. Поэтому я пока не знаю, где будет премьера. Лет 10 я поездила с документальным кино по фестивалям, потом мне это стало скучно. Я захотела в широкий прокат, и мы до ковида выпускали фильмы в прокат. И я перестала ориентироваться на фестивали: мы снимали фильм, назначали дату премьеры и выходили в прокат. Последний раз мы так сделали в 2023 году с фильмом про Ивана Пигарёва. У нас была большая премьера, и в четверг мы вышли в прокат. Параллельно я рассылала фильм на фестивали, уже не думая о том, где будет фестивальная премьера, и кому нужно отдать первенство. Тем более науч-поп — кино нишевое, фестивалей для него немного, и документальные фестивали не всегда его берут. Тут не за что особо бороться. Так что в последние годы мы на фестивали не ориентировались. А «В поисках сенсорной депривации» — это не кинопрокатная картина. Во-первых, по хронометражу (она меньше часа). Во-вторых, довольно сложно привести людей в кинотеатр на такое кино: это камерная история, и я, наверное, буду ориентировать её на фестивали. Мы ещё даже не знаем, когда закончим. Если закончим весной, это, скорее всего, будут осенние фестивали.